Книги, изменившие современный мир

—————————————————————
Издательство “Мысль” Москва 1974
Главная редакция социально-экономической литературы
Редакционная коллегия:
С. А. Токарев, доктор исторических наук, X. Ч. Момджян, доктор
философских наук, Л. И. Анцыферова, кандидат философских наук.
OCR, корректура, оформление: С. В. Мохов Апрель-май 2000 г.
—————————————————————

П 10501-142
— – — – — – — – – БЗ-35-9-73(с) Издательство “Мысль”. 1974
004(01)-74

От издательства

В предлагаемой читателям книге проф. Б. Ф. Поршнева излагается
концепция возникновения человека и начала человеческой истории. Автор
использует большой и конкретный материал из разных областей знания: истории,
археологии, психологии и др. материал, который, бесспорно, представляет
интерес для ученых соответствующих специальностей.
По ряду вопросов в книге излагаются взгляды, не являющиеся
общепринятыми в науке. Возможно, в процессе дальнейшей работы над рукописью
Б. Ф. Поршнев уточнил бы некоторые формулировки, убедительно аргументировал
отдельные высказывания. Однако внезапная смерть прервала его работу над
книгой.
Чтобы это исследование результат многолетнего труда видного советского
ученого-историка не осталось неизвестным, Научный совет по истории
общественной мысли Академии Наук СССР, заместителем председателя которого
автор был многие годы, решив издать книгу, создал редколлегию из
ученых-представителей различных областей науки, которая подготовила ее к
изданию, дала свое предисловие и комментарии по ряду высказанных автором
дискуссионных положений.
Опубликование книги позволит ученым ознакомиться с ценным научным
материалом, собранным проф. Б. Ф. Поршневым, и побудит их к дальнейшим
исследованиям и размышлениям над поставленными им, но не решенными в полной
мере вопросами.

Поршнев Б. Ф.

П 60 О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М.,
“Мысль”, 1974.

487 с. со схем.

Монография крупного советского историка посвящена проблеме, имеющей
большое мировоззренческое значение, проблеме становления человечества.
Работа построена на широкой естественнонаучной, философской, психологической
базе и затрагивает многие стороны науки о человеке. По ряду вопросов автор
предлагает свои решения, которые являются дискуссионными. В монографии
предлагается новая постановка вопроса о возникновении человека, человеческой
речи. При этом понятие начала истории оказывается в центре больших проблем
методологии истории, соотношения биологического и социального, социальной
психологии.

10501-142 П 004(01)-74 БЗ-35-9-73

Поршнев, Борис Федорович

О начале человеческой истории
(Проблемы палеопсихологии)

Редакторы Л. Н. Дорогова, И. А. Кадышева. Младший редактор Т. А.
Поспелова. Оформление художника Б. В. Трофимова. Художественный редактор А.
А. Брантмэн. Технический редактор Т. Г. Сергеева. Корректор Г. М. Ефимова.
Сдано в набор 30 января 1974 г. Подписано в печать 18 июня 1974 г.
формат 84х108 1/32. Бумага типографская No 1. Усл. печатных листов 25.62.
Учетно-издательских листов 26.52. Тираж 20 000 экз. А 01833. Заказ No 185.
Цена 1 р. 90 к.
Издательство “Мысль”. 117071. Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.
Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография No 5
Coюзполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по
делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Ленинград, Центр, Красная
ул.. 1/3.

Предисловие

Предисловие

Имя профессора Бориса Федоровича Поршнева хорошо известно ученому миру
и в нашей стране, и за рубежом. Б. Ф. Поршнев (1905 1972) родился в
Ленинграде. Он окончил факультет общественных наук МГУ и аспирантуру
Института истории РАНИОН. В 1940 г. защитил докторскую диссертацию по
истории, а в 1966 г. докторскую диссертацию по философии. С 1943 г. Б. Ф.
Поршнев работал в Институте истории АН СССР (с 1968 г. Институт всеобщей
истории) старшим научным сотрудником, заведующим сектором новой истории, а
затем сектором истории развития общественной мысли.
Работы Б. Ф. Поршнева были переведены на многие иностранные языки. Он
имел звание почетного доктора Клермон-Ферранского университета.
Наряду с научной деятельностью Б. Ф. Поршнев вел большую педагогическую
и научно-редакционную работу.
Обширные исследования Б. Ф. Поршнева в области истории сочетались с
разработкой проблем антропологии, философии и социальной психологии и были
направлены на разработку комплексного подхода к изучению человека в
общественно-историческом процессе.
Перу Б. Ф. Поршнева принадлежит более 200 научных работ, в том числе
такие монографии, как “Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623
1648)” (вышедшая в 1948 г., она была удостоена Государственной премии в 1950
г.), “Очерк политической экономии феодализма” (1956), “Феодализм и народные
массы” (1964), “Социальная психология и история” (1966), “Франция,
Английская революция и европейская политика в середине XVII в.” (1970).
Подготовлена к печати монография “Тридцатилетняя война и вступление в нее
Швеции и Московского государства”. Проблемы антропогенеза нашли свое
отражение в таких работах, как “О древнейшем способе получения огня”
(“Советская этнография”, 1955, No 1), “Материализм и идеализм в вопросах
становления человека” (“Вопросы философии”, 1955, No 1), “О начале
человеческой истории” (сб. “Философские проблемы исторической науки”, 1969)
и многие другие.
Какая же из всех этих разнообразных областей знания стояла в фокусе
научных интересов Б. Ф. Поршнева? Как бы ни смотрели на это другие, сам
автор считал, что именно содержание этой, предлагаемой вниманию читателей
книги выражает наиболее глубокий, наиболее важный для него самого слой
научного мышления основу его философского мировоззрения. Эту область можно
сокращенно назвать (и автор ее так и называет) “проблемы палеопсихологии”.
Разработке проблем, связанных с этой новой отраслью знания, Б. Ф. Поршнев
отдал много сил. Но случилось так, что это фундаментальное исследование, над
которым он работал почти 25 лет, не увидело света при жизни автора. Донести
его до читателя взялась группа ученых, предпославших к книге настоящее
предисловие и внесших ряд подстрочных примечаний к тексту работы.
Скажем сразу, что в интересной и весьма ценной работе Б. Ф. Поршнева
имеется немало спорных положений. Читатель с самого начала должен быть готов
к критическому восприятию оригинального исследования. Как это нередко бывает
в научном творчестве, автор, увлекшись новой и очень важной гипотезой,
проявляет порой склонность к чрезмерной абсолютизации той или иной идеи, к
превращению ее в исходную, решающую в понимании рассматриваемого круга
вопросов. Такой абсолютизации подверглась в книге идея о речи-сознании в
процессе происхождения человека. В сложнейшем процессе формирования человека
Б. Ф. Поршнев подчеркивает особую роль второй сигнальной системы
человеческой речи в возникновении и развитии общества, высказывая по этому
вопросу много интересных и своеобразных идей.
При чтении ряда разделов книги может сложиться впечатление, что автор,
особо выделяя роль речи в становлении человека, оставляет в тени факторы,
которые обусловили ее возникновение и развитие. Нужно сказать, что Б. Ф.
Поршнев дает для этого некоторый повод отдельными попытками ограничить
значение процесса создания и употребления элементарных орудий труда в
процессе становления человека.
Эти и другие подобные недостатки не означают, что Б. Ф. Поршнев
отвергал трудовую теорию возникновения человека, человеческого сознания и
речи. Напротив, он был охвачен желанием углубить и уточнить эту теорию. Ему
было ясно, что при упрощенном толковании мысли, согласно которой труд
порождает сознание, возникает порочный круг, ибо человеческий труд всегда
является целеполагающей, разумной деятельностью. Вот почему Б. Ф. Поршнев
старается вскрыть смысл и значение высказываний Маркса и Энгельса об
“инстинктивном труде”, показать, каким образом этот “инстинктивный труд” в
своем развитии превращался в человеческий труд, стал осмысленной
человеческой деятельностью. На многих страницах книги Б. Ф. Поршнев,
используя новейшие научные данные, пытается развить и конкретизировать мысли
Энгельса о происхождении человека и человеческого общества.
Как известно, в наиболее систематизированном виде взгляды классиков
марксизма на проблему происхождения человека изложены в работе Ф. Энгельса
“Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека”. Эта работа содержит
ряд глубочайших научных догадок, положений, высказанных за много лет до
того, как наука нашла им подтверждение. Большое число крайне интересных и
ценных положений изложено Энгельсом здесь в весьма краткой форме.
Нужно считать заслугой такого ученого, как Б. Ф. Поршнев, что он взялся
расшифровать и показать на огромном фактическом материале глубину
энгельсовского видения данной проблемы. Это, в частности, относится к таким
положениям, высказанным Энгельсом, как идея “переходных существ”; мысль об
изменениях в образе жизни этих существ, приведших к высвобождению руки (в
книге сделана попытка реконструировать эти возможные изменения), мысль об
укорочении человеческой истории по сравнению с предысторией (Энгельс, в
частности, так и пишет: “…в сравнении с ним (периодом предыстории.
Редколлегия) известный нам исторический период является незначительным”);
мысль о специализации голосовых органов, о модификациях в мозге обезьяны. В
книге получило развитие очень важное для современной науки положение,
подчеркивающее эволюционный процесс, в ходе которого происходило становление
человека разумного. Энгельс писал: “Это дальнейшее развитие с момента
окончательного отделения человека от обезьяны отнюдь не закончилось, а,
наоборот, продолжалось и после этого…”
Таким образом, мы видим, что ученым последовательно выполнялась
исследовательская программа, задолго составленная Ф. Энгельсом. Ввиду
отсутствия прямых доказательств, о чем с сожалением писал в свое время еще и
Энгельс, автор этой книги был поставлен перед необходимостью идти по пути
реконструкции начального этапа, путем гипотез и аналогий, что, естественно,
привело к спорности, необычной форме и остроте многих положений. Это,
например, относится к рассмотрению взаимосвязи труда и речи, инстинктивного
и сознательного труда. Но, полемически заостряя внимание на вопросе о роли
речи, предлагая оригинальное его решение, автор вовсе не отходит от трудовой
теории происхождения человека, о чем свидетельствуют его слова: “Труд носил
сначала животнообразный, инстинктивный характер, оставаясь долгое время не
более как предпосылкой, возможностью труда в человеческом смысле, пока
накопление изменений в этой деятельности и преобразование самого субъекта
труда не привело к новому качеству второй сигнальной системе, обществу,
человеческому разуму”.
Кратко изложить содержание этой книги практически невозможно настолько
разнообразны и сложны поднимаемые автором проблемы. Они и сложны, и спорны,
и в этом одна из положительных сторон труда Б. Ф. Поршнева. Но если все-таки
попытаться выделить в содержании книги ее лейтмотивы, их можно свести к
следующим.
Говоря о специфической особенности человека, автор считает таковой
только истинно человеческий труд, т. е. труд, регулируемый речью,
непосредственно с ней связанный. Именно речь делает возможным труд как
специфически человеческую, сознательную, целесообразную деятельность.
Поэтому ни прямохождение, ни производство простейших орудий, согласно
автору, не являются еще признаками человека. Что касается предков человека
от австралопитека до неандертальца, то их автор относит, согласно
классификации Карла Линнея, к семейству троглодитид. Представители этого
семейства производили элементарные орудия, пользовались огнем, обладали
прямохождением, но у них не было речи, поэтому их нельзя назвать людьми, а
их совместную жизнь обществом. Вот поэтому-то загадка возникновения человека
сводится к объяснению возникновения человеческой речи.
Основное внимание в работе уделено предыстории речи. Привлекая огромный
материал по физиологии высшей нервной деятельности, автор анализирует
механизм нервной системы, который подготавливает возникновение
нейрофизиологического механизма второй сигнальной системы. Руководствуясь
принципом историзма в его диалектико-материалистическом понимании, Б. Ф.
Поршнев подчеркивает, что методы современной науки позволяют вскрыть
глубокие эволюционные слои в психике, мышлении, языке современного человека,
что открытия последних десятилетий в области археологии, антропологии,
лингвистики и других конкретных научных дисциплин расчищают обширное поле
для диалектических обобщений.
Специальная глава посвящена феномену речи, которому придается роль
важнейшего регулятора человеческого поведения, детерминанты на пути
преобразования предчеловеческих уровней жизнедеятельности в истинно
человеческие. Психофизиологическим коррелятом такой регуляции служит вторая
сигнальная система. Этому понятию автор придает особое значение, поскольку в
психофизиологическом плане вопрос о становлении человека трансформируется им
в вопрос о преобразовании первой сигнальной системы во вторую.
Второсигнальное взаимодействие людей складывается из двух главных
уровней и в свою очередь делится на первичную фазу интердиктивную и
вторичную суггестивную. Проведенные членения позволили автору подойти к
раскрытию тонкого и сложного процесса генезиса второсигнальных связей между
индивидами.
Раскрывая действие механизма суггестии, автор по существу
присоединяется к концепции социального происхождения высших психологических
функций человека, развитой известным советским психологом Л. С. Выготским
применительно к психическому развитию ребенка. Согласно Выготскому, все
высшие психические функции суть интериоризованные социальные отношения.
“Человек, пишет Выготский, и наедине с собой сохраняет функции общения”. По
мнению Б. Ф. Поршнева, человек в процессе суггестии (внушения)
интериоризирует свои реальные отношения с другими индивидами, выступая как
бы другим для себя самого, контролирующим, регулирующим и изменяющим
благодаря этому собственную деятельность. Этот процесс, согласно автору, уже
не может осуществляться в действиях с предметами, он протекает как речевое
действие во внутреннем плане. Механизм “обращения к себе” оказывается
элементарной ячейкой речи-мышления. Дипластия элементарное противоречие
мышления анализируется автором как выражение исходных для человека
социальных отношений “мы – они”. Следует подчеркнуть, что в контексте этой
главы автор как бы оставляет в стороне достаточно исследованный вопрос о
предметном содержании мышления, чтобы резче выделить и специально
рассмотреть его социально-генетическое содержание. Однако такое
представление, позволяющее детально проанализировать социальную сторону
проблемы, оказывается несколько односторонним.
Рассмотрение физиологических оснований тех процессов, которые являются
биологической предпосылкой социально-детерминированной речевой деятельности,
непосредственно связывается с исследованиями “животно-образных инстинктивных
форм труда” (Маркс). Переход от этих последних к собственно человеческому
труду как раз и требует анализа формообразующей роли речи и соответственно
социального общения. Как отмечается в книге, целесообразный, сознательный
труд имеет три необходимых и достаточных основания создание орудий, речь и
социальность. Они взаимосвязаны и взаимно предполагают друг друга и поэтому
могут возникнуть только одновременно.
Методологически Б. Ф. Поршнев прав, разделяя инстинктивный и
специфически человеческий труд. Высказывание Энгельса “труд создал человека”
имеет смысл лишь в том случае, если мы примем это разделение. Ибо если труд
это только целесообразная, сознательная деятельность, то он возникает вместе
с человеком, и тогда он не может его создать. Объяснить это можно, лишь
используя понятие “инстинктивный труд” и выявляя, каким образом и под
влиянием каких факторов инстинктивный труд предчеловека превратился в
сознательную деятельность. Совершенно очевидно также, что отличие
инстинктивного труда от сознательного состоит не в самом факте орудийной
деятельности, а во включении сознания и, следовательно, речи, ибо вне речи
сознания не существует. Таким образом, общая постановка вопроса в работе и
то внимание в связи с этим, которое Б. Ф. Поршнев уделяет палеопсихологии,
физиологии высшей нервной деятельности, проблемам речи и мышления не может
вызывать принципиальных возражений. Однако, проводя грань между “человеком
разумным” и его предками, автор в некоторых случаях недооценивает влияния
инстинктивных форм труда на развитие предков человека. Видимо, следует
думать, что этапы развития физического облика троглодитид определялись не
просто приспособлением к среде, а именно приспособлением к процессу труда.
Поэтому инстинктивный труд должен предполагаться как мощный фактор эволюции.
Нельзя также недооценивать значения инстинктивного труда для возникновения
речи.
Даже краткая характеристика излагаемых в книге Б. Ф. Поршнева проблем
говорит о том, что это ценное исследование сложного комплекса
антропологических, психологических проблем, анализируемых с позиций
марксистской методологии. Автор решительно противопоставляет развиваемую им
концепцию различным немарксистским воззрениям на антропогенез, широко
распространенным в капиталистических странах и спекулирующим на трудностях и
нерешенных вопросах в этой области знания. При этом автор стремился связать
свой анализ с актуальными задачами борьбы против идейных врагов, против
ложных взглядов на природу человека и его сознание.
Особенностью данной работы является также то, что, включаясь в острые
современные дискуссии по обсуждаемым проблемам, автор защищает с присущим
ему научным темпераментом и решительностью лишь одну из имеющихся в нашей
литературе точек зрения. Это отнюдь не является недостатком работы, однако
редакционная коллегия в ряде мест посчитала необходимым дать специальные
пояснения, в которых указала на существование иных мнений.
Хотя и принято говорить о некоторых общепризнанных точках зрения в
антропологии, археологии и других науках, среди ученых существуют весьма
различные взгляды по отдельным, частным проблемам происхождения человека. В
определенном смысле отсутствие единых мнений среди ученых объясняет и
наличие в работе спорных положений. Они нашли отражение в решении целого
ряда проблем: дивергенция троглодитид и гоминид, некрофагия, укорочение
истории, специальный механизм межиндивидуального общения предлюдей, место и
роль языка-слова в перестройке всей системы психофизиологических реакций и
ряд других. Однако предложенные решения могут и не получить единодушного
одобрения ученых, и, более того, некоторые из них могут быть признаны
ошибочными. Но есть ошибки, рожденные трудностями творческого поиска. Делая
такое предупреждение, мы твердо уверены в том, что все сказанное Б. Ф.
Поршневым, несомненно, принесет пользу науке, заставив ученых пересмотреть,
перепроверить, а может быть, вооружившись новыми данными, опровергнуть
выдвигаемые им гипотезы.
Подвергая справедливой критике взгляды тех ученых, которые сводят
трудовую теорию антропогенеза лишь к положению о роли создания орудий труда
как решающего фактора в процессе формирования человека, автор, к сожалению,
не упоминает о созданной в советской психологии теории исторического
возникновения сознания, в которой формирование психики человека
рассматривается как результат специфических форм общения, характерных для
совместной трудовой деятельности примитивных еще коллективов. “Как бы ни
была сложна “орудийная” деятельность животных, пишет А. Н, Леонтьев, она
никогда не имеет характера общественного процесса, она не совершается
коллективно и не определяет собой отношений общения осуществляющих ее
индивидов”. В противоположность этому человеческий труд, продолжает А. Н.
Леонтьев, “является деятельностью изначально общественной, основанной на
сотрудничестве индивидов, предполагающем хотя бы зачаточное техническое
разделение трудовых функций…”. Лишь отражаемое индивидом отношение его
действия к деятельности других людей соединяет непосредственный результат
его действий с конечным результатом деятельности. Но это и значит, что
человек должен осознать значение своих действий. Способом же осознания
является речь. Непосредственная связь языка и речи с трудовой деятельностью
людей есть то главнейшее и основное условие, под влиянием которого они
развились как носители “объективированного”, сознательного отражения
действительности.
Все сказанное выше показывает, что перед нами книга, в которой ставятся
кардинальные вопросы, относящиеся к познанию человека и его природы, иначе
говоря существенные вопросы мировоззрения. Затрагиваемые автором вопросы
достаточно сложны и не могут еще в настоящее время решаться однозначным
образом. Они вызывали и будут вызывать споры, порождать различные концепции,
и дискуссии по поводу этих концепций постепенно, по мере роста знаний в
данной области науки, будут приближать нас к истине.
При всей дискуссионности излагаемых проф. Б. Ф. Поршневым проблем эта
книга внесет свой вклад в познание становления и развития человека.

Профессор, доктор философских наук, зав. кафедрой философии Академии
общественных наук при ЦК КПСС X. Н. МОМДЖЯН
Профессор, доктор исторических наук, зав. сектором народов зарубежной
Европы Института этнографии им. Миклухо-Маклая АН СССР С. А. ТОКАРЕВ

Кандидат философских наук,

зав. сектором философских проблем психологии Института психологии АН
СССР Л. И. АНЦЫФЕРОВА

Ричард Брэнсон
Обнаженный бизнес
Мне хотелось бы посвятить эту книгу всем замечательным людям, с которыми мне когда-либо довелось работать и благодаря которым корпорация Virgin приобрела свой сегодняшний облик.
Предисловие к российскому изданию
Мне очень приятно писать предисловие к этой книге, потому что я сам некоторым образом «причастен» к её написанию. В августе 2008 года, когда Ричард дописывал эту замечательную книгу, я со своей семьёй по его приглашению отдыхал на острове Некер. Мы были вместе, и я хорошо помню тот день, когда он подписал её и отправил в издательство. Можно сказать, я стал свидетелем того, что сэр Ричард Брэнсон сам написал эту книгу, не прибегая к услугам спичрайтеров – как это сейчас модно. В каждой строчке этой книги чувствуется его дух. Брэнсон в книге и Брэнсон в жизни – это один и тот же человек. Он жизнерадостен, откровенен. Он один из немногих (а может быть, даже единственный), из тех, кого я знаю, чьё медиа-позиционирование полностью совпадает с реальным образом. Конечно, второй такой человек есть – это я сам (шутка). Секрет прост – нужно быть искренним, и Ричард совершенно искренен.
«Обнажённый бизнес» – откровенная книга. Брэнсон очень честно и без прикрас рассказывает обо всех своих проблемах, об успехах и неудачах, которые случались в его жизни за последние сорок лет. И главное, в этой книге раскрывается много интересных нюансов бизнеса. Новичку не нужно ходить на курсы, тратить на это деньги, можно просто прочитать всего лишь одну книгу. Для начинающих предпринимателей это, безусловно, настоящий кладезь бесценных знаний. Если после прочтения этой книги у кого-то ещё останутся вопросы о том, как делать бизнес, как начинать своё дело, какие трудности придётся преодолевать, тогда ему не стоит даже пробовать заниматься бизнесом.
Скажу откровенно, читая эту книгу, я даже немного разволновался. В ней всё изложено настолько искренне и откровенно, что впору подписывать с читателями «соглашение о неразглашении». Ричард даёт ценные советы, делится своими личными озарениями, которые отчасти раскрывают конкурентные преимущества его философии, его бренда, его бизнеса. В этой книге действительно много конфиденциальной информации.
На встречах с молодыми предпринимателями меня часто спрашивают, какую книгу я рекомендовал бы прочитать. Раньше я всегда советовал читать «Основы маркетинга» Филипа Котлера. Но теперь появилась ещё одна книга, которую я могу смело рекомендовать, – это «Обнажённый бизнес» Ричарда Брэнсона. Это его третья книга. И я считаю: самая сильная, и самая удачная, при всём уважении к двум предыдущим: «Теряя невинность» и «К чёрту всё! Берись и делай!». Автор называет книгу «Обнажённый бизнес», но я назвал бы её «Препарация бизнеса», потому что в ней в прямом смысле препарируется бизнес.
Не стесняйтесь, внимательно рассмотрите обнажённый бизнес Ричарда Брэнсона! Воспользуйтесь случаем! Кто знает, может, именно вы создадите собственный бизнес-шедевр.

Олег Тиньков, предприниматель

Когда я покинул Стоу в 1967 году в возрасте неполных семнадцати лет, напутствующими словами директора были:«Поздравляю, Брэнсон. Я предска­зываю, что ты либо отправишься в тюрьму, либо станешь миллионером».
В следующий и последний раз я получил известия из Стоу через полгода. Это было письмо от директора, датированное 16 января 1968:

«Дорогой Брэнсон,
мне было приятно узнать, что Вы получили хорошие отзывы в прессе, и мне было бы очень интересно взглянуть на первый номер Вашего журнала. Примите мои поздравления и самые добрые пожелания на будущее.
Ваш Р. Дрейсон».

Первый номер журнала Student вышел в свет в январе 1968 года.

Также я пытался реорганизовать систему школьного питания:
«Я убежден, что если совершенствовать жизнь в Стоу, то начинать надо, прежде всего, с социального аспекта, а уж потом – религиозного. Многие мальчики удовлетворяют свою жажду знаний посредством интересного общения. Самое лучшее время, когда можно поговорить – во время еды, но в Стоу это сделать практически невозможно. Ты входишь в зал, садишься за отведенный тебе столик рядом с теми же самыми мальчиками, с которыми ты ешь каждый день. В одной из столовых комнат должен быть организован буфет. Тогда мальчики могли бы выбирать для себя еду, они свободно садились бы там, где хотят, а перед уходом могли бы складывать свои вилки и тарелки в коробку. В настоящее время количество пищевых отходов колоссально; при наличии буфета можно было бы наполовину сократить расходы на испанских и итальянских официантов.
Мне было бы очень интересно узнать Ваше мнение, а любые сэкономлен ные деньги могли бы, вероятно, быть вложены в мой следующий проект… »
Дальше я анализировал идею организации бара для шестиклассников.
Директор предложил мне открыто выразить свои взгляды в школьном журнале, но мы с Джонни хотели учредить альтернативный журнал со свежим взглядом на вещи. Предполагалось провести кампанию против «дедовщины». телесных наказаний, обязательности посещения церкви, присутствия на играх и изучения латинского языка. Все эти идеи были слишком революционными, чтобы быть изложенными в школьном журнале «Стоик»[10], название которого казалось подходящим разве что для его многострадальных читателей. Затем мы подумали, что надо выйти на другие школы, имеющие похожие правила. Мало-помалу идея межшкольного журнала приняла конкретные очертания. Мы могли связываться с другими школами и обмениваться идеями. В школьной тетрадке я набросал несколько возможных названий:«Сегодня», «1966», «Фокус. ». «Современная Британия» и «Интервью»[11]. После этого переписал набело, что я хочу опубликовать в журнале, и выполнил несколько Дополнительных расчетов, снова получая удовольствие от цифр.
Я составил список из 250 членов парламента, которых нашел в справочнике «Кто есть кто»[12], и перечень возможных рекламодателей, чьи имена обнаружил в телефонном справочнике. Я также написал в компанию WH Smith[13], интересуясь, не взялись бы они за поставку журнала. Так, имея в виду спонсоров, рекламодателей, дистрибьюторов и расходы на каждом этапе, – по крайней мере, на бумаге, – я написал свой первый бизнес-план.
Цифры выглядели слишком скромными, поэтому мы с Джонни решили привлечь больше школ, а также технические колледжи и университеты. Это обеспечило бы доступ к журналу большему количеству людей и подхлестнуло рекламодателей. Мы подумали, что если мы нацелим журнал на универ ситетских студентов, он будет покупаться и старшеклассниками, но если мы адресуем его старшеклассникам, он не заинтересует студентов.
Остановились на названии «Студент». Оно казалось нам очень удачным, потому что в то время было много разговоров о «студенческих силах». Это был период студенческих сидячих забастовок, волнений и демонстраций в университетах и политехникумах. Это было потрясающее время для молодых. Мать одолжила мне £4; это было некоторой поддержкой, покрывающей стоимость телефонных звонков и отправки писем. Отец Джонни организовал выпуск бумаги для заметок с идущей поверх листа надписью «Студент» – журнал для британской молодежи» и символом восходящего солнца. Мы приступили к работе, отправляя письма всем спонсорам и возможным рекламодателям.
Журнал Student был прекрасным связующим звеном, он подарил нам чувство возрождения надежд. Так много всего надо было организовывать. Я начал устраивать офис в своей учебной комнате в школе и попросил директора поставить в комнату телефон – разумеется, он отказался. В результате мне приходилось звонить из телефонных будок. Но скоро я обнаружил одну очень полезную вещь: если я звонил телефонистке и сообщал, что аппарат забрал деньги, а звонок сорвался, мне разрешалось позвонить бесплатно. Мало того, что звонок был бесплатным, я еще избавлялся от необходимости слушать телефонный сигнал «пип – пип – пип». поскольку монеты были внутри. Но еще лучше, что слова телефонистки звучали так, будто их произносила секретарша:«С вами будет говорить мистер Брэнсон».
Я составлял и составлял списки людей, которым должен был позвонить, и медленно проходил их сверху донизу. Большинство отказывались платить за рекламные объявления в журнале, который был только в проекте. Но постепенно я начал находить способы привлечь их внимание. Я мог позвонить в банк National Westminster и сказать, что банк Lloyds только что забрал иод рекламу целую страницу, и не хотели бы они дать свою рекламу рядом с банком Lloyds?«Журнал Student будет самым большим британским изданием для молодежи». – добавлял я. Звонил в компанию Coca-Cola и сообщал, что Р epsi только что зарезервировала место под большое рекламное объявление, задняя страница еще свободна. Звонил в редакцию DailyTelegraph и спрашивал, предпочли бы они дать свою рекламу до или после DailyExpress. Другая хитрость была скрыта в безобидном вопросе, на который трудно ответить отрицательно:«Вы заинтересованы в приеме на работу лучших выпускников школ и университетов?» Ни один менеджер по персоналу не признался бы, что они ищут посредственные кадры.«В таком случае мы издаем журнал именно для вас… »
Чтобы избежать возвращения телефонистки на линию для отключения, я научился при разговоре укладываться в пять минут, говоря быстрее и очень напористо. Мой голос рано сломался, и никто не догадывался, что имеет дело с пятнадцатилетним школьником, стоящим в общественной телефонной будке. Я давал свой адрес в Шэмли Грин, писал дюжинами письма с рекламными предложениями и отправлял их по почте моим родителям, которые просили Элизабет, свою старую деревенскую подругу, печатать их.
Мои школьные дела были из рук вон плохи, но в работе над журналом я приобретал прекрасное качество – уверенность в своих силах. Будь я пятью или шестью годами старше, явная абсурдность попытки продать крупным компаниям рекламу в несуществующем журнале, редактируемом двумя пятнадцатилетними школьниками, помешала бы мне просто поднять трубку телефона. Но я был слишком юн, чтобы ожидать неудачи.
Во время каникул я все рассказал про журнал Нику. Он был взволнован и согласился распространять его в Амплфорте. Он также решил попробовать найти спонсоров для него. Ник признавал, что Student был действительно создан мной и Джонни, поэтому он держался несколько в стороне, но был так же полой энтузиазма в отношении потенциала журнала, как и мы. Нам было по пятнадцать лет, и мы полагали, что можем сделать все что угодно.
К апрелю 1966 – времени подготовки к сдаче экзаменов 0-уровня я смог исключить те предметы, сдать экзамен по которым у меня не было шанса, и стал уделять журналу даже больше внимания. К моему облегчению мои пути и пути учителей латинского языка и науки разошлись:«Он действительно очень слаб в латыни и решил оставить это» и «Его интерес к науке был очевидно минимальным. И хотя я далек от убеждения, что он не мог бы заниматься лучше, чем сейчас, очевидно, что он никогда не преуспеет в этом предмете». Лучше у меня обстояли дела с историей, французским и английским языками, Но только не с математикой, которая была обязательной:«Несмотря на большие прилагаемые усилия, для него представляется трудным удерживать в памяти способы решения задач даже в течение непродолжительного времени. Ему понадобится много везения, чтобы справиться с заданиями в июле».
Однако по-настоящему занимало меня в жизни только одно – написание сотен писем, которые я начал отсылать из Стоу. Несмотря на весь мой энтузиазм и изобретенные хитрости, ушло много времени на то, чтобы найти каких-нибудь рекламодателей, желающих купить место в Student и связать себя обязательствами перед журналом. Мы с Джонни рассылали письма в течение всего летнего семестра, продолжали делать это на каникулах и весь последующий осенний семестр. К апрелю 1967 года с моим единственным экзаменом по античной истории А-уровня, маячившим для сдачи летом (пришлось остановить выбор на истории, хотя я изучал ее только год в шестом классе). мы по-прежнему топтались на месте с нашим журналом. Больше года мы с Джонни работали над ним, и все, что у нас было, – это дюжины писем от директоров со словами одобрения и от политиков – с разнообразными обтекаемыми обещаниями внести свой вклад, но никаких рекламных объявлений или ксерокопии чека. Я отказывался смириться с этим. Мое письмо домой, датированное 27 апреля 1967 года, содержало извинения за то малое время, что я провел со своей семьей на Пасху:
«Я прекрасно провел эти последние четыре недели каникул, и мне удалось сделать больше, чем когда-либо до этого. Надеюсь, что вы не слишком раздосадованы тем, что я не остался дома подольше и не нашел времени, чтобы больше поработать в саду. Возможно, я заблуждаюсь, но считаю, что вынужден выбирать между домом и журналом Student. Это трудно совместить. Любое дело в жизни я хочу делать хорошо и с полной отдачей. Сейчас я делаю все от меня зависящее в отношении Student, да и время позволяет. Тем не менее, его остается мало для обязательств перед домом. Для меня очевидна опасность падения, когда пытаешься сидеть на двух стульях фазу, но я продолжаю делать это. Если я не хочу завалить оба дела и хочу охватить все, мне приходилось и приходится расставлять приоритеты. К тому же, мне всего лишь шестнадцать. Это звучит так, будто я слишком ношусь со своим «я». и сказал я это, чтобы только защититься; но что делают большинство шестнадцатилетних под ростков? Ни один, кого я здесь знаю, не сделал за прошедшие каникулы ничего сверх того, что я имел обыкновение делать два или три года тому назад: потрескивание дров в печи по вечерам, шатание без дела в течение дня. Что делал ты, папа, когда тебе было шестнадцать лет? Охотился, рыбачил, плавал, проводил время с девочками – это первое; возможно, посещал музеи и помогал по саду – второе. У тебя было время, чтобы помогать по саду. В свои шестнад цать ты не воспринимал мир так, как его воспринимает нынешнее поколение. Твоя карьера была почти предопределена. Сейчас всего надо добиваться. Вы говорите, что Student – это проявление моего эгоизма и концентрации на себе.«Возможно». – отвечу я. Но намного ли это эгоистичнее, чем любое дело, которое делает человек в своей жизни? По-моему, это такое же занятие, как любое другое. Оно могло бы принести пользу неизмеримо большему количеству людей, чем какой-нибудь поход в кино и т. д. Такое начало моей жизни – это как университет, это так же важно для меня, как важны были для тебя выпускные экзамены. Может показаться совершенно неправильным, что я завожу этот разговор в своем первом письме, но в течение последних двух недель вряд ли я думал о чем-нибудь другом, и я вижу достаточно оснований, чтобы изложить свои мысли на бумаге».
Мне повезло. Я всегда знал, что могу разговаривать с родителями, как если бы они были моими ближайшими друзьями. Вместо того чтобы поставить на мне крест, они с пониманием отнеслись к моему письму, и мы продолжали быть открытыми для взаимного общения. Примерно в это же время я обнаружил, что довольно много моих друзей перестали полагаться на родителей, но в отношении своих я никогда не чувствовал себя стесненным или бунтующим. Они всегда вдохновляли меня идти вперед и делать все, что я хочу, и если какие-то мои проекты и не получали их одобрения, то я, по крайней мере, всегда мог рассчитывать на симпатию и поддержку. Меньше всего, что хотел бы делать мой отец, это тратить свои выходные на строительство клетки для волнистых попугаев, но он никогда не говорил об этом. Мать чрезвычайно стремилась помочь мне с журналом: она писала заметки, давала мне карманные деньги, которые с трудом могла сэкономить, и думала о людях, к которым следовало обратиться. Однажды я сказал ей, что хотел бы познакомиться с Дэвидом Фростом[14], и она потратила недели, расспрашивая всех своих друзей, не знают ли они кого-нибудь, кто знает кого-нибудь, кто знаком с Фростом.
Затем случился прорыв: мы получили нашу первую ксерокопию на чек в £250 за рекламное объявление, и Джеральд Скарф[15] согласился нарисовать для нас комикс и дать интервью. Журнал Student наконец превращался из слабого лучика моего воображения в реальный журнал.
* * *
Другой вещью, спустившей меня с небес на землю, был секс. Во время каникул у меня было несколько подружек, и я неотвратимо приближался к моменту потери невинности. Этому способствовали вечеринки, на которых выключался свет, и все лежали на диванных подушках.
В конце концов, я нашел девушку, имеющую репутацию опытной в этих делах, и на одной из вечеринок мы, не привлекая внимания, поднялись по лестнице и оказались в дальней спальне. Я был поражен, что она позволила задрать ей юбку и снять трусики. Как только мы приступили к занятиям любовью, она начала стонать и охать. Это определенно доставляло ей сексуальное удовольствие. Я был очень рад тому, что, должно быть, все делал хорошо, поскольку она вскидывала голову и сильно билась ею из стороны в сторону, пытаясь совладать с дыханием. Я разыграл потрясающий спектакль, в конце которого выразил всю степень своего удовольствия, впечатляюще крича, пыхтя и тяжело дыша. Затем я скатился с нее. К моему изумлению, она продолжала сильно биться головой, и с ней происходило то, что я раньше принимал за экстатический многоразовый оргазм. Я начал чувствовать себя немного смущенным и слегка ненужным, пока до меня не дошло, что она билась головой не без причины.
– Астма! – прохрипела она, задыхаясь. – Ингалятор! Скорая помощь!
К счастью, моя первая постоянная подруга была здорова. Руди была голландской «революционеркой». и в последнем семестре я пригласил ее в Стоу. Она незаметно проникла на школьные угодья и втайне разбила палатку посередине леса. В течение одной восхитительной недели каждую ночь я незаметно выбирался, проходил мимо озера в лес, где Руди коптила котелок, готовя себе еду на жестяной плите. Мы лежали под звездами и говорили о том, что сделаем, чтобы изменить мир. Руди страстно интересовалась мировой политикой. На страницах журнала Student она пышно именовалась «голландским заокеанским корреспондентом» и продолжала выдавать большие куски о террористической банде Баадер-Мейнхоф[16].
После того, как я отказался сдавать экзамены по всем предметам, кроме античной истории, для журнала у меня оставалось даже больше времени. Скоро мы с Джонни стали регулярно ездить поездом до Лондона, где брали интервью. Тем не менее, надо было сдать экзамен А-уровня, и я испытывал трудности в запоминании фактов, которые производили на меня впечатление бессмыс ленных и абстрактных. Я купил комплект карточек по античной истории, который содержал все необходимые сведения о Греции и Риме. При подготовке к экзамену я обрезал карточки по краю и разложил их по разным карманам, одну даже засунул под ремешок часов. Когда я взглянул на экзаменационные вопросы, самой трудной задачей было вспомнить, в каком из карманов находился нужный ответ. Затем я вытащил карточку из кармана и держал ее свернутой в ладони левой руки, а правой писал. После экзамена я был настолько занят журналом Student, что мне было не до оценки. Я просто был намерен как можно быстрее закончить обучение в Стоу и начать свою деятельность в качестве журналиста в Лондоне.

1963-1967

После того, как школа по натаскиванию к экзаменам сослужила свою службу, вогнав меня в требуемый шаблон, я переехал в Стоу, в большую элитную частную школу на 800 мальчиков в графстве Бакингемшир. Там я лицом к лицу столкнулся с неприглядной картиной.«Дедовщина» была еще в ходу – застарелый обычай, когда младшим мальчикам предписывалось быть на побегушках и оказывать мелкие услуги старшим, по сути: быть их слугами. Задирание было в порядке вещей. Твой авторитет, а значит, и возможность избежать домогательств, в большей степени зависел от умения забить гол или выбить шестерку. Игры были не для меня: колено давало о себе знать всякий раз, когда я пытался бегать. Поскольку я также был не способен справляться с учебными заданиями, то очень быстро оказался среди аутсайде ров. Быть вне спортивных команд и занимать последнее место в классе по успеваемости не дает никаких шансов. Создавалось впечатление, что все слож ные задачи, которые родители ставили передо мной, были теперь неактуальны. Я нашел убежище в библиотеке, куда приходил каждый день, и начал писать роман. Я находился в самом чудесном месте, окруженный роскошью кожаных книжных переплетов и двумя глобусами, глядя поверх декоративного озера, в которое последний из старших учеников нырнул и никогда больше не выныривал. То, что я писал, было самыми невероятными сексуальными фантазиями, которые я только мог себе вообразить. Разумеется, все эти ошеломляющие эротические истории повествовали о молодом парне, который не мог играть в спортивные игры из-за травмы колена, но которого поддержала, а затем блестяще и умело соблазнила молодая школьная экономка родом из Скандинавии. В моих грезах она обычно подкрадывалась сзади, когда он работал в библиотеке… Но о каких бы невероятных сексуальных приклю­чениях я ни мечтал, к моему огорчению, за многие мили от Стоу не было ни одной девушки, не говоря уже о том, чтобы она была из Скандинавии, а нашей экономке было шестьдесят.
Пописывая прозу и выводя каракули все быстрее и быстрее, я познакомился с Другим постоянным посетителем библиотеки – Джонатаном Голланд-Джэмсом. В сравнении с большинством мальчиков из Стоу Джонни был невероятно практичным и искушенным, очень начитанным и ошеломляюще осведомленным в искусстве. Он приехал из Лондона, где его родители были знакомы с журналистами и писателями: когда Джонни читал Private Eye[6], он знал половину упоминавшихся в нем людей. Его мама была преуспевающим драматургом. Именно благодаря Джонни начал расти мой интерес к миру прессы, и я начал думать, что хотел бы быть журналистом.
В середине семестра я прочел школьное объявление о конкурсе эссе, который назывался Приз Гэвина Максвелла среди юниоров[7] и был учрежден автором, выпускником школы из Стоу. Я моментально отложил в сторону свой порнографический роман и написал короткий рассказ, который и был удостоен приза. Роль сыграло, должно быть, полное отсутствие конкурентов.
Гэвин Максвелл, автор «Круга чистой воды»[8]. прибыл в Стоу, чтобы вручить приз. Он привез с собой Гэвина Янга, военного корреспондента Observer, автора написанного позже «Медленного парохода в Китай»[9]. После церемонии но дороге в Суррей они подбросили меня до Шэмли Грин. Я поддерживал с ними отношения. Они поощряли меня, отчасти, думаю, потому, что я им нравился. Но даже когда они поняли, что у меня другие наклонности, они все равно остались добрыми и заботливыми друзьями. После получения приза мой английский начал улучшаться, и в списке успеваемости я поднялся с двадцать первого места на третье. Я все еще был восемнадцатым по латинскому языку и последним по математике, физике и химии.«Он очень старается, но сталкивается с большими трудностями в понимании даже простейших математических приемов, и это распространяется на любую новую изучаемую тему». говорилось в одном из итоговых семестровых отчетов.
Как-то на Пасху я решил последовать маминому примеру и заработать денег. Вопреки невысокому мнению школы о моих математических способно стях я увидел возможность заработать на выращивании рождественских елок. Тогда мы переехали из одной части Шэмли Грин в другую, из Истедз Коттедж в Тенъярдз Фам, которая представляла собой небольшой участок земли с беспорядочно выстроенным зданием и множеством подсобных помещений и сараев. Я зашел к Нику, чтобы предложить принять участие в моем проекте. Он тоже был на каникулах, его школа находилась в Йоркшире. План был таков: посеять 400 семян елей на поле в Тенъярдз Фам. Через год к Рождеству они выросли бы, по меньшей мере, на 4 фута и их .можно было бы продать. Мы договорились всю работу выполнять вместе и прибыль поделить поровну.
В ту Пасху мы проложили борозды на земле и посеяли 400 семян на поле Тенъярдз Фам. Мы подсчитали, что если все они вырастут до шести футов, можно заработать по £2 на каждой елке, то есть, общая сумма составит £800 против £5 наших первоначальных затрат на семена. Этим же летом мы пошли проверить наши деревья. Мы нашли один или два крохотных побега, которые виднелись на поверхности; все остальные были съедены кроликами. Мы решили взять реванш и ужасно отомстить: множество кроликов было застрелено и шкура с них снята. Мы продали тушки местному мяснику по шиллингу за каждую, но это было, конечно, совсем не £800. которые мы планировали получить.
На следующее Рождество брату Ника подарили волнистого попугайчика. Это подало мне идею для другого грандиозного бизнес-проекта: разведения волнистых попугаев!
Для начала я рассудил, что смогу продавать их в течение всего года, а не две недели перед Рождеством. Я определился с ценами и просчитал, как быстро они смогут размножаться и насколько дешев мог быть их корм, Я убедил папу построить огромный вольер. На последней школьной неделе я написал папе и поделился с ним своими финансовыми выводами:«Осталось всего несколько дней до каникул. Ты заказал материал, который может понадобиться для нашей гигантской клетки? Я думаю приобрести волнистых попугаев по льготной цене, взять их у Джулиана Кальона. Если магазины продают их по 30 шиллингов, то он может брать их, скажем, за 17. мы бы покупали их у него по 18 или 19 шиллингов, что принесло бы ему доход, а нам помогло бы сэкономить по 10 шиллингов за птицу. Что ты думаешь об этом?»
Мой отец неохотно построил вольер, и птицы быстро размножались. Но я переоценил местный спрос на волнистых попугаев. Даже после того, как в Шэмли Грин каждый купил себе по меньшей мере двух, вольер все еще был полон птиц. Однажды в школе я получил письмо от мамы с плохой новостью. Она сообщила, что вольер подвергся нападению крыс, которые уничтожили волнистых попугаев. Только много лет спустя она призналась, что будучи сытой по горло уборкой за попугаями, в один прекрасный день оставила дверь в вольер открытой, и все они улетели. Она не очень-то старалась их поймать.
Хотя ни один из этих проектов не принес денег, они научили меня кое-чему, что касается математики. Я обнаружил, что только когда я пользовался реальными цифрами для решения реальных задач, математика имела для меня хоть какое-нибудь значение. Если я рассчитывал, насколько вырастет Рождественское дерево или сколько может вылупиться попугаев, числа становились реальными, и мне нравилось пользоваться ими. Но в классе я был по-прежнему полным тупицей в математике. Однажды я отвечал на вопросы теста на IQ, и они показались мне просто абсурдными. Я не мог сосредото читься ни на одном из математических заданий, и, думаю, мой результат приблизительно был равен нулю. Я беспокоюсь за всех тех, кто был отнесен к разряду тупых по результатам подобных тестов. Вряд ли они задумываются о том, что эти IQ тесты часто придумывают профессора, которые при столкно вении с жизнью оказываются никуда не годными. Я любил строить реальные бизнес-планы, даже если кролики извлекали из этого больше пользы, чем я.
Родители, должно быть, воспитали во мне бунтарский дух. Я всегда думал, что правила затем и нужны, чтобы их нарушать. В школе Стоу было столько правил и инструкций, как в армии; многие из них, как казалось Джонни Джемсу и мне, были совершенно анахроничными и бессмысленными. В первую очередь, это касалось устаревшего обычая обслуживать старших учеников младшими. Затем – ОКБ (Объединенные кадетские войска). где мальчики надевали солдатскую форму и ходили строем со старомодными винтовками. Наконец, обязательное посещение церкви по воскресеньям. Однажды я умудрился проигнорировать первую службу в новом семестре, после чего мое имя исчезло из школьного журнала, и впредь я никогда этого не делал.
В течение января и февраля 1966 года мы с Джонни думали о том, как изменить школьные правила. Нам было по пятнадцать лет, и мы верили, что в состоянии создать что-то свое. Родители воспитали меня с мыслью, что мы все можем изменить мир, поэтому, глядя на то, как управлялась школа Стоу, я был уверен, что смог бы делать это лучше. На самом деле администрация школы относилась к участию мальчиков всех возрастов в управлении школой довольно либерально.
Джонни и меня особенно бесило правило, согласно которому каждый, кто не участвовал в спортивных играх, должен был идти и наблюдать за игрой своей команды, когда она встречалась с командой другой школы. Можно было ходить в библиотеку в дневное время в течение недели, нас, однако, заставляли наблюдать за игрой школьных команд почти все субботы. Если бы не слабое колено, я бы играл в команде, и поэтому чувствовал себя вдвойне уязвленным. Я написал директору:
«Я против полной потери времени, которая проистекает из обязательного присутствия на матчах. Если кто-то не может играть за First XI, ему следует дать возможность использовать свое время более эффективно, чем сейчас. Знаю, что это звучит страшным посягательством на традиции и т. д., но я очень остро чувствую то, о чем пишу. Если бы те 450 лишних людей, которые следят за матчами, потратили это время, например, на мытье окон в Бакингеме, то они, по крайней мере, получили бы больше, чем наблюдая, как «другие достигают чего-то».

Там не было никаких игр, не считая утренней пробежки. И точно так же, как за любую провинность в классе, здесь нас подстерегали наказания почти на каждом шагу: заправили постели не так, как положено; бежали там, где следовало идти; разговаривали, когда надо было молчать или просто обувь грязная. Существовало столько вещей, которые можно было сделать «не так». и хотя мы знали о большинстве из них, допускали, что почти каждую неделю будем наказаны за какой-нибудь проступок, о котором еще не подозреваем.
Моим единственным утешением была восемнадцатилетняя дочка директора школы Шарлотта. Похоже, я ей нравился, и конечно, был в восторге от того, что из всех мальчиков именно я привлек ее внимание. Вскоре установился определенный порядок наших встреч. Каждую ночь я, бывало, вылезал из окна своей спальни и крался к ее спальне в доме директора. Однажды, возвращаясь к себе через окно, я с ужасом обнаружил, что один из учителей наблюдает за мной.
На следующее утро я был вызван в кабинет директора.
– Что вы делали, Брэнсон? – спросил он.
Единственный ответ, который пришел мне на ум, был наихудшим из всех:
– Меня застали но пути в свою спальню из комнаты вашей дочери, сэр.
Ясно, что родителям сказали забрать меня на следующий же день.
Тем же вечером, не представляя, как можно иначе избежать гнева родителей, я написал предсмертную записку, в которой говорилось, что я не смог выдержать позора исключения. Я написал на конверте, что письмо должно быть открыто не раньше следующего дня, но передал письмо мальчику, который, я знал, не сможет утерпеть, чтобы не открыть его немедленно.
Очень, очень медленно я вышел из здания и прошел через школьную территорию по направлению к отвесным скалам. Когда я увидел толпу учителей и мальчиков, бросившихся за мной в погоню, то сбавил скорость настолько, чтобы они могли поймать меня. Им удалось стащить меня со скалы, и исключение было отменено.
Родители спокойно восприняли эту историю. На моего папу, похоже, произвело впечатление, что Шарлотта была «очень красивой девочкой».

Однако спасительную отсрочку наказаниям давало то, что было за пределами класса: у меня были способности к спорту. Трудно переоценить значение спорта в английских частных закрытых учебных заведениях. Если ты показываешь высокие спортивные результаты, ты – школьный герой: старшие мальчики не будут задирать тебя, а учителя – заваливать по всем предметам. Я очень стремился преуспеть в спорте, вероятно, потому что это было единственной возможностью выделиться. Я стал капитаном команд по футболу, регби и крикету. Каждый день, когда в расписании был спорт, я выигрывал несколько кубков в беге с барьерами и спринте. Как раз накануне своего одиннадцатилетия, в 1961 году, я выиграл все гонки. Я даже решил заняться прыжками в длину. Никогда раньше я не показывал хорошего результата в прыжке в длину, но на этот раз решил просто рискнуть. Быстро разбежался, оттолкнулся от деревянной доски и высоко взлетел в воздух. После моего приземления на песок учитель подошел и пожал мне руку: это был новый рекорд школы Скейтклиф. В то лето мои родители и Линди сидели в белом шатре и хлопали в ладоши всякий раз, когда я, не успевая вернуться на свое место, шел получать очередной кубок.
В следующем осеннем семестре я играл в футбол против другой местной школы. Я описывал круги вокруг защитника и уже забил один гол, потом поднял руку и крикнул, чтобы мне дали мяч. По нему ударили, и он перелетел через нас обоих. Я повернулся и устремился за мячом, завладел им и прилагал усилия, чтобы забить гол, когда защитник догнал меня и сбил с ног, выполнив блокировку. Моя нога была перехвачена и оказалась под ним, а сам он упал поперек меня. Я услышал ужасный крик, за какую-то долю секунды пронеслась мысль, что он пострадал, пока не сообразил, что это я сам. Он скатился с меня, а я увидел свое колено, согнутое под невероятным углом. Мои родители всегда учили нас смеяться, когда больно; так, пока я наполовину смеялся, но большей частью истошно кричал, меня вынесли с поля и доставили к школьной распорядительнице, которая и отвезла меня в больницу. Боль остановил только укол. Я сильно повредил хрящ правого колена, нужна была операция.
Мне дали общий наркоз, и я впал в беспамятство. Очнувшись, я обнаружил себя на улице. Я по-прежнему лежал на своей больничной койке, и медсестра держала капельницу над моей головой, но моя кровать, подобно еще нескольким, была выставлена наружу. Я думал, что сплю, но медсестра объяснила, что во время операции в больнице случился пожар, и все пациенты были эвакуированы из помещения на улицу.
Я поехал домой на несколько дней, чтобы окончательно выздороветь. Лежа в постели, я смотрел на свои серебряные кубки, стоявшие на каминной полке. Врач сказал, что очень долго я не смогу играть ни в какие спортивные игры.
– Не переживай, Рики, – сказала мама, вбежав в комнату после того, как ее покинул врач. – Подумай о Дугласе Бейдере. У него вообще нет ног, а он играет в гольф, летает на самолете и все такое. Ты ведь не хочешь валяться в постели целый день, ничего не делая, не правда ли?
Худшим из последствий моей травмы было то, что она незамедлительно выявила, насколько плохи мои дела с учебой. Я был последним по каждому из предметов, и было очевидно, что мне не сдать экзамены.
Меня отправили в другую школу, специально натаскивающую учащихся к экзамену. Она находилась на морском побережье Суссекса и называлась Клиф Вью-хаус. Здесь не было спорта, который отвлекал бы мальчиков от беспощадной и обычно безнадежной задачи – подготовки к общим вступительным экзаменам. Если ты не умел писать или складывать, или не мог запомнить, что площадь круга равна π r ., решение принималось просто: тебя будут бить, пока ты не сумеешь и не запомнишь. Я постиг все это ценой неуклонной дисциплины и задней части моего тела, которая была сине-черного цвета. У меня могла быть дислексия, но мне не было прощения. Если я выдавал неверный ответ, это значило, что я буду бит или мне предстоит писать бесконечные строчки прописей в качестве наказания. Я рос, чаще отдавая предпочтение битью, – это, по крайней мере, занимало меньше времени.

– Ты такой же плохой, как нацисты, – рычал он, быстро перемещаясь на руках подобно орангутангу.
Тетя Клэр была такой же предприимчивой, как мама. Она близко к сердцу приняла информацию о положении уэльских горных овец, которым тогда угрожала опасность вымирания как биологического вида, и купила несколько этих черных овец. Она, в конечном итоге, развела большое стадо и сумела лишить их звания «вымирающих». Затем организовала фирму, которую назвала the black sheep marketing company и начала продавать керамику с изображением черных овец. Кружки с нанесенным по периметру детским стишком «Бе-е, бе-е, черная овечка» стали довольно хорошо продаваться. Благодаря тете Клэр вскоре все деревенские пожилые женщины вязали из черной овечьей шерсти платки и свитера. Она очень много сделала, чтобы создать торговую марку Black Sheep, и добилась успеха: спустя сорок лет марка по-прежнему конкурентоспособна.
Несколькими годами позже, когда я только основал компанию Virgin Music, мне позвонила тетя Клэр:«Рики, ты не поверишь. Одна из моих овец начала петь».
Сначала у меня слегка помутился рассудок, но это было именно то, что можно было от нее ожидать.
– Что она поет? – спросил я, представляя себе овцу, поющую:«Давай, крошка, разведи-ка огоньку».
– «Бе-е, бе-е, черная овечка». конечно, – огрызнулась на меня тетя Клэр. – Я тотчас же хочу сделать запись. Вероятно, овца не сможет сделать это в студии, поэтому не мог бы ты выслать сюда несколько звукооператоров? И им бы лучше поторопиться, поскольку она может перестать петь в любой момент.
В тот же день толпа звукооператоров отправилась в Норфолк с 24-трековой передвижной студией, и запись поющей овцы тети Клэр была сделана. Они также собрали целый хоровой ансамбль из овец, уток и кур, и мы выпустили сингл «Бе-е, бе-е, черная овечка». В чартах он поднимался до четвертого места.
Моя дружба с Ником была основана на привязанности, но в ней присутствовал также и сильный элемент состязательности. Я был полон решимости все делать лучше, чем он. Однажды летом Нику на день рождения подарили совершенно новенький велосипед. Мы немедленно решили спуститься на нем к реке Ран. Ты на скорости несешься прямо со склона, в последний момент резко тормозишь и с заносом останавливаешься у края берега настолько близко к реке, насколько возможно. Это была исклю чительно соревновательная игра, а я ненавидел проигрывать.
Поскольку это был его велосипед. Ник поехал первым. Его занос делал ему честь, велосипед описал окружность таким образом, что заднее колесо остановилось в футе от воды. Обычно Ник старался побудить меня выкинуть что-нибудь даже более невероятное, но на этот раз он пытался меня остановить.
– Ты не можешь сделать это лучше, – сказал он. – Мой занос был идеален.
Я думал иначе. Меня переполняла решимость сделать занос лучше, чем это сделал Ник. Я поднял его велосипед на склон и направил к реке, бешено крутя педалями. Когда я достиг берега, стало очевидно, что мне не совладать со скоростью, и у меня нет шанса остановиться. Как в калейдоскопе, я увидел открытый рот Ника и выражение ужаса на его лице. Я попытался затормозить, но было слишком поздно. Я перекувырнулся вверх тормашками и упал в воду, велосипед пошел под воду где-то ниже меня. Меня снесло течением вниз, но в итоге я сумел выкарабкаться на берег. Ник ждал меня, переполненный яростью.
– Ты потерял мой велосипед! Это подарок на день рождения!
Он был настолько вне себя, что всхлипывал от бешенства. Он снова толкнул меня в воду.
– Тебе бы, черт возьми, лучше найти его, – кричал он.
– Я найду, – лопотал я. – Все будет хорошо. Я выужу его из воды.
– Чертовски хорошо постарайся.
Два часа я нырял на дно реки и ощупывая грязь, водоросли и камни вокруг в надежде найти велосипед. И нигде не мог его найти. Ник сидел на берегу, обхватив колени руками, и свирепо смотрел на меня. Он был эпилептиком, и я находился с ним пару раз во время припадков. Сейчас он был в бешенстве, и я надеялся, что гнев не вызовет еще один. Но, в конце концов, когда я так озяб, что с трудом мог говорить, а руки окоченели и кровоточили от ударов о скалы на дне реки, Ник сжалился.
– Пошли домой, – сказал он. – Ты никогда не найдешь его.
Мы побрели домой, и я старался подбодрить его:
– Мы купим тебе другой.
Велосипед стоил больше двадцати фунтов, а это составляло почти месячный доход от продажи маминых коробочек под салфетки.
Когда нам было по восемь лет, нас с Ником разлучили. Это случилось, когда я был отправлен на пансион в Скейтклифскую подготовительную школу, которая находилась в Грейт Виндзор-парке.
В первую ночь в Скейтклифе я лежал без сна, слушая посапывание других мальчиков в спальне, и чувствовал себя крайне одиноким, несчастным и напуганным. В какой-то момент мне стало плохо. Ощущение нарастало так быстро, что я не успел подняться с кровати и побежать в уборную, меня вырвало, и я запачкал все свое постельное белье. Позвали школьную распорядительницу. Вместо того, чтобы посочувствовать, как сделала бы моя мама, она отругала меня и заставила убирать самому. До сих пор помню унижение, испытанное тогда. Очевидно, мои родители считали, что делают правильно, отправив меня сюда, но в тот момент я мог чувствовать только смятение и чувство обиды, и еще ужасный страх. Через пару дней мальчик пригласил меня в свою постель поиграть в «кое-что». В первый же мой приезд домой на выходные среди прочих событий, о которых я рассказал родителям, было и то, что происходило под простынями. На это папа спокойно сказал:«самое лучшее – не заниматься этим». и это было в первый и последний раз в моей жизни.
Моего папу отправили в школу-интернат в этом же возрасте, так же, как и его отца. Это был традиционный способ для мальчика моей среды получить образование, воспитать независимость и уверенность в своих силах, то есть научиться крепко стоять на ногах. Я поклялся, что никогда не отправлю своих Детей в школу-интернат раньше, чем они сами ни примут такое решение.
На третьей неделе пребывания в Скейтклифе я был вызван в кабинет директора и поставлен в известность, что нарушил некое правило. Оказалось, я зашел на участок со специально посеянной травой, чтобы забрать футбольный мяч. Я должен был наклониться и получить по заднему месту шесть ударов прутом.
– Брэнсон, скажи: спасибо, сэр, – произнес директор нараспев. Я не верил своим ушам. Спасибо – за что?
– Брэнсон, – директор поднял свой прут, – я предупреждаю тебя.
– Спасибо… сэр.
– У тебя будут проблемы, Брэнсон.
– Да, сэр. Я имею в виду, нет, сэр.
И они всегда у меня были. В восемь лет я еще не умел читать. В действи­тельности, у меня были дислексия и близорукость. Несмотря на то, что я сидел на передних партах, я не мог читать того, что было написано на доске. Только после двух семестров кто-то догадался проверить мое зрение. Но даже когда я видел, буквы и числа совершенно ничего не значили для меня. В те дни дислексия не считалась проблемой или, точнее говоря, это была проблема только того, кто ею страдал. Поскольку никто и не слыхивал о ней, неспособность читать, писать или произносить слово по буквам для всех остальных учеников и учителей означала лишь одно: ты либо ленивый, либо глупый. В подготовительной школе тебя наказывали и за то, и за другое. Скоро меня начали бить раз или два в неделю. Причиной могла быть плохая классная работа или ошибка в дате битвы при Гастингсе.
Дислексия была проблемой всю мою школьную жизнь. Сейчас, хотя мое правописание все еще хромает, благодаря тренировке на концентрацию внимания я сумел преодолеть худшее. Возможно, проблемы, вызванные дислексией в ранние годы, развили мою интуицию: когда кто-то присылает мне деловое предложение в письменной форме, прежде чем остановиться на конкретных фактах и цифрах, я обнаруживаю, что у меня уже есть мысленный образ изложенного на бумаге.

За столом была важна не столько еда, сколько компания. Дом всегда был полон гостей. Чтобы свести концы с концами, мама пригласила немецких и французских студентов изучать английский язык в типично английском доме, и мы должны были развлекать их. Мама заставляла нас работать в огороде, помогать ей готовить еду, а потом прибирать за всеми. Желая отделаться от этого, я бежал через деревенский луг к своему другу Нику Пауэлу.
Поначалу самое лучшее, что было связано с Ником, это то, что его мама делала изумительный сладкий крем, поэтому после еды, сопровождавшейся отправлением лука в ящик стола, я потихоньку сбегал к Нику, оставляя пытавшихся говорить по-английски немцев на свою семью. Если время было рассчитано правильно, а я уж старался сделать это, пудинг и сладкий крем были уже на столе. Мы с Ником были лучшими друзьями. Это был тихий Мальчик с прямыми черными волосами и черными глазами. Скоро мы все делали вместе: лазали по деревьям, катались на велосипеде, подстреливали кроликов и прятались иод кроватью Линди, чтобы схватить ее за лодыжку, когда выключат свет. Не могу вспомнить, когда Ник и я не были друзьями.
У мамы были две навязчивые идеи: она всегда придумывала для нас работу и всегда была озабочена тем, как бы заработать денег. У нас никогда не было Телевизора, и я не думаю, чтобы родители когда-либо слушали радио. Мама работала в сарае в саду, делая деревянные коробочки для салфеток и лари для бумажных отходов, которые продавала магазинам. Ее сарай пах красками, клеем и был заставлен маленькими стопками раскрашенных коробок, готовых к отправке. Папа был изобретателен и любил работать руками. Он сконструировал специальные тиски, позволявшие сжимать коробки вместе, когда их клеили. Со временем мама начала отправлять свои коробки для салфеток в Harrods, и это стало настоящим маленьким домашним произ водством. Чем бы ни занималась мама, все она делала с таким натиском энергии, что перед ним было трудно устоять.
В нашей семейной работе был великий смысл: когда бы мы ни попадали в поле зрения мамы, мы не должны были бездельничать. При попытке улизнуть, ссылаясь на другие дела, мы получали обвинение в эгоизме. В результате мы выросли с четким пониманием того, что интересы других людей надо ставить выше собственных. Однажды на выходные к нам приехал мальчик, который мне не очень-то нравился. Во время воскресной службы я незаметно покинул наше место в церкви и пошел через проход сесть с Ником. Мама очень рассердилась. Когда мы вернулись домой, она велела папе наказать меня, и мы направились в его кабинет и закрыли дверь. Вместо того чтобы обрушиться на меня в гневе, папа просто улыбнулся.
– Теперь сымитируй жалобный плач, – сказал он и хлопнул в ладоши шесть раз, создавая полную иллюзию сильных шлепков.
Я выбежал из комнаты с громким ревом. Мама приняла строгий вид, подразумевавший, что это все в моих же интересах, и продолжала решительно резать лук. Разумеется, моя очередная порция была засунута во время обеда в ящик стола.
Дядюшка Джим был не единственным диссидентом в нашей семье: непочтительность к властям была в крови с обеих сторон. Помню, мы приобрели старый цыганский фургон, который держали в огороде, и иногда проходившие мимо цыгане звонили в дверной колокольчик. Мама всегда давала им немного серебра и разрешала рыться в амбаре, чтобы поискать то, что им могло пригодиться. Однажды нас взяли на представление графства Суррей, которое проходило в Гилдфорде. Он был весь заполнен блестящими прыгунами и людьми в твидовых пальто и котелках. Мама увидела группу плакавших цыганских детей и пошла выяснить, что случилось. Они все столпились вокруг сороки, которая была привязана к куску веревки.
– Общество защиты животных приказало принести ее, они хотят ее забрать.
Они говорят, что это незаконно – иметь у себя дикую птицу, – сказали дети.
В это время мы увидели представителя общества, шедшего к нам.
– Не беспокойтесь, – сказала мама. – Я спасу ее.
Она взяла птицу и завернула в пальто. Потом мы вынесли нашу контра банду за пределы территории, где проходило шоу, под самым носом у властей.
Цыганята встретили нас у выхода и попросили взять сороку себе, так как их остановят еще не раз. Мама была в восторге, и мы повезли сороку домой.
Сорока любила маму. Она сидела у нее на плече, когда та находилась на кухне или работала в своем сарае, а затем устремлялась к загону и дразнила пони, опускаясь на их спины. Она пикировала на папу, когда он садился почитать «Таймс» после обеда, взмахами крыльев приводя страницы в движение, пока они не оказывались разбросанными по иолу.
– Проклятая птица! – кричал отец, размахивая руками и прогоняя ее прочь.
– Тед, вставай и сделай что-нибудь полезное, – говорила мама. – Эта птица дает знать, что тебе надо поработать в саду. А вы, Рики и Линди, добегите-ка до викария и узнайте, не можете ли вы ему чем-нибудь помочь.
Кроме Девона, где проходили наши летние каникулы в семье отца, мы также ездили в Норфолк к маминой сестре Клэр Хоар. Я решил, что когда вырасту, хочу быть похожим на тетю Клэр. Она была близким другом Дугласа Бейдера, первоклассного летчика второй мировой войны, потерявшего обе ноги при падении самолета. Тетя Клэр и Дуглас владели старым бипланом, на котором вместе летали. Иногда забавы ради тетя Клэр прыгала с парашютом с борта самолета. Она выкуривала около двадцати небольших сигар в день.
Гостя у нее, мы плавали в мельничном пруду позади сада. Дуглас Бейдер отстегивал протезы и тащил себя в воду. Бывало, я убегал с этими искусственными ногами и прятал их в камыше у края воды. К тому времени Дуглас вытаскивал себя на берег и пускался за мной в погоню: его руки и плечи были чрезвычайно сильными, и он мог ходить на руках. Когда его держали как военнопленного в Колдице, он совершил два неудачных побега, после чего нацисты конфисковали его протезы.

– Возьми, Рики, – сказала тетушка Джойс. – Молодец.
Я взглянул на купюру в десять шиллингов, которую держал в руке. Она была большая, коричневая и хрустящая. Никогда у меня не было столько денег, они казались мне целым состоянием.
– Кажется, все в сборе, – сказал папа. – Можно ехать дальше.
И только тут я обнаружил, что он был насквозь мокрый. Он не выдержал и нырнул за мной в воду. Он крепко обнял меня.
Не помню в своей жизни момента, когда бы я не чувствовал любви своей семьи. Мы были семьей, члены которой убили бы друг за друга. Мы и сейчас такие. Родители обожали друг друга, в детстве я не слышал ни одного грубого слова. Ева, моя мама, всегда была очень энергичной и заводила нас. Тед, мой отец, был более спокойный, он курил трубку и получал удовольствие от чтения газеты. Но в обоих моих родителях была любовь к приключениям. Тед хотел стать археологом, но его отец, судья Высокого суда, желал, чтобы он продолжил традицию Брэнсонов и занялся юриспруденцией. Три поколения Брэнсонов были юристами. Когда Тед учился в школе, дед нанял специалиста по вопросам профессиональной деятельности, чтобы тот поговорил с сыном и обсудил возможные варианты его будущей карьеры. Когда выяснилось, что Тед хочет стать археологом, мой дед отказался оплачивать счет за услуги специалиста на том основании, что тот не выполнил свою работу как следует. Так без всякого желания Тед пошел в Кембриджский университет слушать лекции по праву и продолжал, в качестве хобби, создавать коллекцию древних артефактов и окаменелостей, которую называл «мой музей».
Когда в 1939 году разразилась вторая мировая война, Тед отправился в Стаффордширскую добровольческую часть – кавалерийский полк, организо­ванный при четырех юридических корпорациях, готовящих адвокатов. Полк воевал в Палестине, и Тед принимал участие в битве при Эл-Аламейн в сентябре 1942 года и во всех последующих сражениях в Ливийской пустыне. Затем он оказался в Италии и сражался при Салерно и Анжио. Перед уходом на войну Тед придумал шифр, позволявший его родителям знать, где он находится. Они договорились, что в письмах домой подвал будет обозначать мир, а конкретные ящики в шкафах будут обозначать определенные страны. Тед мог написать, чтобы мама вытащила его старые перчатки для верховой езды, лежащие на левой верхней полке шкафа, который стоит справа, – это значило, что он находится в Палестине. Неудивительно, что цензоры никогда не догадывались об этом, и мои дедушка и бабушка всегда знали о место нахождении сына.
Когда Тед поступил на военную службу, его дядя, Джим Брэнсон, уже приобрел в армии довольно скандальную репутацию, являясь приверженцем поедания травы. Дядюшка Джим владел поместьем в Гемпшире, которое он в итоге разделил между арендаторами, и затем перебрался жить в Балхэм, который в 1939 году являлся отдаленным пригородом Лондона. Им овладела идея употребления в пищу травы, и газета PicturePost рассказала об этом, сопроводив иллюстрацией: Джим в своей ванной комнате в Балхэме, где он выращивал в кадках траву, которая перерабатывалась на сено. Когда бы Джима ни приглашали в гости перекусить, – а это происходило все чаще и чаще, поскольку он стал знаменитостью, – он приносил с собой торбу и ел траву. В армии каждый норовил подшутить над папой:«Должно быть, ты сын Джима Брэнсона! На, поешь немного травки! Ты и впрямь выглядишь веселым жеребенком. Когда они собираются тебя кастрировать?». и все в том же духе.
Тед горячо отрицал какое-либо отношение к дяде Джиму. Однако в ходе войны Дэвид Стерлинг сформировал Специальную воздушную службу, первоклассный полк, призванный действовать в тылу врага. СВС должен был путешествовать налегке, и вскоре стало известно, что Джим Брэнсон консультировал Дэвида Стерлинга и его элитные войска на предмет, как можно выжить, питаясь травой и орехами.
С этого момента, когда бы ни спрашивали Теда:«Брэнсон? Ты имеешь какое-нибудь отношение к Джиму Брэнсону?». он, приосанившись, отвечал с гордостью:«Да. На самом деле, это мой дядя. Впечатляет, что он делает с СВС, не правда ли?»
По правде говоря, Тед прекрасно провел те пять лет, что был вдали от дома, и для него было довольно трудным делом снова взяться за изучение права, когда он вернулся в Кембридж. Несколькими годами позже, в качестве молодого адвоката, он однажды поздно пришел на коктейльную вечеринку, где его приветствовала красивая блондинка, назвавшаяся Евой, которая устремилась к нему через комнату, подхватила поднос со сладкими колбасками и сказала:«Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Попробуйте-ка вот это».
Ева Хатли-Флинт позаимствовала часть поразительной энергии у своей матери Дороти, которая удерживает два британских рекорда: в возрасте 89 лет бабушка стала старейшим человеком в Великобритании, выдержавшим труднейший экзамен по латиноамериканским бальным танцам, а в 90 она стала старейшим человеком, закатившим шар в лузу при игре в гольф.
Бабушке было 99. когда она умерла. Незадолго до этого она написала мне, чтобы сообщить, что предыдущие десять лет были лучшими в ее жизни. В том же году во время кругосветного путешествия на круизном лайнере ее оставили где-то за Ямайкой в одном купальном костюме. Она даже прочитала «Краткую историю всех времен» (то, чего я не смог бы сделать. ). Она никогда не переставала учиться. Ее точка зрения была такова: жизнь дается один раз, и ею надо воспользоваться по максимуму.
Мама унаследовала бабушкину любовь к спорту и танцам и в двенадцать лет дебютировала на Уэст-Энде в ревю Мари Стоупс, которая позже приобрела известность в связи с деятельностью в области женского оздоровительного образования. Некоторое время спустя маму почти заставили раздеться для другой работы на сцене: она танцевала в представлении, которое называлось «Кокрейн шоу» и шло в Театре ее величества в Уэст-Энде. Шоу сэра Чарльза Кокрейна пользовались дурной славой, потому что он собрал у себя самых красивых девушек города, и все они раздевались. Это было военное время, когда трудно было найти работу. Ева решила принять предложение, полагая, что это всего лишь безобидная забава. Нетрудно догадаться, что мой дед яростно воспротивился этому, заявив, что он придет, разнесет весь этот Театр ее величества и вытащит ее оттуда. Ева передала это сэру Чарльзу Кокрейну, и он разрешил ей танцевать, не раздеваясь. Тогда, как и теперь, она умела выйти из положения с минимальными потерями.
Ева начала искать дневную работу и отправилась в Хестон, где клуб планеризма обучал новобранцев перед тем, как те становились летчиками. Она попросилась работать пилотом, но ей сказали, что эту работу могут выполнять только мужчины. Не испытывая никакого страха, она договорилась с одним из инструкторов, который уступил ей и в тайне от всех предоставил работу при условии, что она будет притворяться парнем. Одетая в кожаную куртку, не снимая кожаного шлема, который скрывал ее волосы, имитируя низкий голос, Ева училась планеризму, а затем начала обучать и новичков. В последний год войны она работала сигнальщиком и была отправлена на Блэк Айл в Шотландию.
После войны Ева стала стюардессой; в то время трудно было себе представить более эффектную работу. Требования были строгими: девушка Должна была быть очень симпатичной и незамужней, в возрасте от 23 до 27 лег, говорить по-испански и владеть навыками медсестры. Несмотря на то, что она не умела говорить по-испански и не была медсестрой, мама уговорила ночного портье в центре по трудоустройству и так попала на курсы по подготовке стюардесс для Британо-Южноамериканских воздушных линий. БЮВЛ пользовались двумя типами самолетов, которые летали из Лондона в Южную Америку:«Ланкастеры» с 13 пассажирами на борту и «Йорки». которые брали на борт 21 человека. Они носили очень красивые названия:«Звездная река» и «Звездная долина». поэтому стюардесс называли «звездными девушками». Когда самолет выезжал на взлетно-посадочную полосу, первой маминой обязанностью было предложить жевательную резинку, леденцы, вату, книги издательства «Пингвин» в бумажных обложках и объяснить пассажирам, что они должны высморкаться перед взлетом и посадкой.
Кабины не герметизировались, и полеты были очень длительными: пять часов до Лиссабона, восемь – до Дакара, и, наконец, четырнадцать часов через океан до Буэнос-Айреса. Для выполнения полета на участке Буэнос-Айрес– Сантьяго самолет «Йорк» заменялся более мощным «Ланкастером». и всем необходимо было надевать кислородные маски, когда пролетали над Андами. После того, как мама год пролетала на самолетах БЮВЛ, ее взяли на работу в Корпорацию британских океанских авиалиний, КБОА, и Ева начала работать на самолете типа «Тюдор». «Звездный тигр». первый самолет, отправившийся на Бермуды, взорвался в воздухе. Ее самолет был следующим, и он благополучно приземлился. Но самолет под названием «Звездный Ариэль». который летел за ними, бесследно исчез в Бермудском треугольнике, и полеты всех «Тюдоров» были запрещены.
Позже было обнаружено, что фюзеляжи самолетов были слишком слабыми для только что установленных систем герметизации.
К этому времени Тед, вероятно, понял, что если он не женится на Еве и таким образом не дисквалифицирует ее как стюардессу, она рискует исчезнуть где-нибудь над Атлантическим океаном. Он сделал ей предложение, когда они неслись по дороге на мотоцикле, и она крикнула «да» как можно громче, чтобы ветер не заглушил ее ответ. Они поженились 14 октября 1949 года, и я был зачат во время их медового месяца на Майорке.
Мои родители всегда относились к двум моим сестрам – Линди и Ванессе – и ко мне как к равным, чьи мнения так же важны, как их собственные. Когда мы были маленькими, еще до рождения Ванессы, родители брали меня и Линди с собой, если отправлялись куда-нибудь поужинать, и мы лежали на своих одеялах на заднем сиденье машины. Мы спали, пока они ужинали, но всегда просыпались, едва начинался путь домой. Линди и я вели себя тихо и смотрели вверх, на ночное небо, слушая, как родители разговаривают и шутят по поводу
проведенного вечера. Мы выросли, общаясь с родителями как с друзьями. Будучи детьми, мы обсуждали папины юридические дела, спорили о порнографии и о том, следует ли легализовать наркотики, задолго до того, как кто-либо из нас столкнулся с этим в реальной жизни. Мои родители всегда были за то, чтобы мы имели свое собственное мнение, и редко давали советы, разве что мы сами просили об этом.
Мы жили в деревне, которая называлась Шэмли Грин, графство Суррей. Перед тем, как родилась Ванесса, мы с Линди росли в Истэдс, в загородном доме, увитом плющом, в котором были крошечные белые окна н белая калитка, ведущая на деревенский луг. Я был тремя годами старше Линди и девятью годами старше Ванессы. Во времена моего детства родители жили очень скромно, может быть, поэтому мама не очень-то любила готовить, возможно, она просто экономила деньги. Помню, что мы ели много хлеба и жира. Но даже при таких условиях традиции все же соблюдались, и нам не разрешалось выходить из-за стола, пока все не поели. Нам также непременно выдавался лук, который роев огороде. Я всегда его ненавидел и прятал в ящик стола. При уборке этот ящик никогда не трогали, и когда мы десятью годами позже переезжали, его открыли и обнаружили весь запас моего засохшего лука.